Смерть на брудершафт. Фильма третья, фильма четвертая

Весна 1915 года. На восточном фронте затишье

Если смотреть на небо не снизу, а сверху, оно на­поминает тазик для бритья, в котором хорошень­ко распушили мыльную пену.
Это сравнение приходило в голову военлету Сомо­ву всякий раз, когда он вел аппарат над слоем сплош­ных облаков. Неромантическая вроде метафора, а по­ручику нравилась.
Легкая продолговатая тень «ньюпора-10» скользи­ла над намыленной щекой планеты, словно занесенная бритва» и самого себя Сомов в такие минуты вообра­жал острейшим золингенским лезвием, которое одним точно рассчитанным движением—вжик! — срежет всё лишнее и отлетит вверх.
Наблюдатель прапорщик Дубцев, сидевший позади пилота, был человек несерьезный. В небе он обычно пел — все равно встречный поток воздуха уносил зву­ки прочь, так что можно было орать во всю глотку. Ес­ли не пел, то грыз шоколад или сосал леденцы. Дубцев обожал сладости и для всего, что ему нравилось — хороших людей, красивых женщин, быстрых лошадей, приятных событий, —мысленно подбирал сладкие эпи­теты. Например, облака казались ему никаким не мы­лом, а взбитыми сливками или сахарной ватой.
На Высокое Небо, непроницаемо синевшее у них над головами, летуны не смотрели, ибо выше потолка, как известно, не прыгнешь, а стало быть, черт с ним. Вот когда аэропланы научатся подниматься километров на пять, на десять, тогда и поглядим, что там, за синевой.
Летнаб крикнул в разговорную кишку, раструб которой торчал возле уха командира:
Скорость сто десять, полет по прямой сорок минут! Не пора?
— Что? — довернул голову поручик. Его, сидяще­го впереди, было хорошо слышно и без кишки — хоть шепотом говори.
— Фронт пролетели! Не пора?
— Я знаю, когда пора, — буркнул пилот. Он при­вык доверяться чутью, оно же пока помалкивало, взрезать пену не побуждало.
Летнаб пожал плечами, заголосил арию из оперетки. Командиру видней.
«Ньюпор» был на вольной охоте, то есть не имел от начальства никакого определенного поручения. Запра­вился топливом, загрузился бомбами и полетел в сторо­ну фронта почти что наугад, словно пташка из песни — та самая, что не знает ни заботы, ни труда. Поручик Со­мов в авиаотряде числился ветераном, а у ветеранов свои привилегии. Сделал дело — летай смело. Утром, если позволяла погода, экипажи выполняли обязатель­ное задание, обыкновенно по рекогносцировке, аэро­фотосъемке или корректировке артиллерийского огня. А после обеда авторитетному военлету можно было и поохотиться. Певучий прапорщик Дубцев готов был пор­хать по небу с утра до вечера, неважно где и зачем. Он был настоящее дитя эфира, человек-птица. Командир же отправлялся на эти рискованные прогулки от оби­ды. Очень уж переживал, что наша авиация с каждым днем все безвозвратней теряет небо.

К большой войне Россия готовилась долго. Пушек, снарядов, винтовок и пулеметов, как теперь выясня­лось, в достаточном количестве запасти не успела, но зато в новом виде вооружения, небесном, обогнала все прочие державы. К 1 августа 1914 года русская армия имела 244 аэроплана — чуть больше, чем Германия, и намного больше, чем Франция. Про Англию с ее пятью­десятью самолетами или Австрию с тридцатью и гово­рить смешно. В первые недели великого противостоя­ния небо на Восточном фронте было русским.
Однако тевтоны быстро сообразили, какую важ­ность в современной войне имеет “воздушная кавале­рия“. Их мощная промышленность с поразительной быстротой наладила производство машин. Открылись новые авиашколы, обеспечившие приток пилотов, летнабов и механиков. А у нас-то собственного произ­водства самолетов почти нет, моторы привозные, новых военлетов выпускают в час по чайной ложке. За два месяца потеряли половину аэропланов и четверть людей, причем самых лучших, и всё от нерасчетливой русской удали. Первейший летун, великий Александр Васильев, был сбит на десятый день войны, потому что бравировал, слишком низко паря над австрийскими линиями. Знаменитый штабс-капитан Нестеров сов­ершил непростительную глупость —протаранил сво­им самолетом вражеский и погиб. Геройство, конечно, но ведь Нестеров один стоил десяти!
В общем, по истечении первого полугодия боевых действий у германцев воздушный флот вырос вдвое, а у нас аэропланов и летчиков стало меньше, чем вначале.
При этом армейское начальство на собственном горьком опыте убедилось в стратегическом значении фанерно-полотняных “этажерок“, которые еще год на­ зад почитало бессмысленными игрушками. Во время злополучного наступления в Восточной Пруссии летчики обнаружили огромные немецкие силы, заходя­щие во фланг корпусу Самсонова. Немедленно доло­жили в штаб, а там отмахнулись — не поверили заоб­лачным фантазерам. Вот и получили…
Теперь каждый дивизионный начальник требует, чтоб его участок фронта непременно обслуживала авиация, да только где взять столько машин и людей? Немецкие “альбатросы“, “таубе” и “эльфауге” с утра до вечера кружат над окопами, направляя огонь артиллерии и пугая наших солдатиков бомбардированием, а наших «ньюпоров» с «фарманами» почти не видно.
Вот Сомов и поднимался дважды в день — не из лихачества или дурной жажды приключений, а чтобы обозначить воздушное присутствие: морально поддержать свою пехоту и попугать германскую. Если б не приходилось беречь мотор, чахлый 70-сильный “Гном“, поручик летал бы и по три раза.

В носу у военлета щекотнуло, по коже пробежали азартные мурашки. Это сработало летунское чутье.
Внизу пузырилась все та же непроницаемая пена, однако Сомов привык доверяться своему нюху.
Подняв колено, он взглянул на прикрепленной к щико­лотке высотомер. Тысяча семьсот. “Рему” 5—6 метров в секунду.
То ли “рему“, боковой ветер, то ли древний инстинкт охотника разом выдули из головы летуна все стратегические мысли и патриотические переживания, остался один нетерпеливый трепет.
— Костя, спуск! — сказал командир через плечо и взял руль глубины на себя, чтобы заострить поворот.
Мягкими нажимами на педаль гоширования парировал напор ветра. С крутым креном пошел вниз.
Легкомысленный летнаб ухнул от удовольствия —он обожал это ощущение, будто несешься с горы на санках.
Крыло “ньюпора” блеснуло на солнце, действитель­но похожее на лезвие бритвы.
"Смерть на брудершафт" - название цикла из 10 повестей в экспериментальном жанре "Роман-кино", призванном совместить литературный текст с визуальностью кинематографа. В эту книгу входят "фильма" третья и "фильма" четвертая, действие которых происходит в 1915 году. Это две самостоятельные повести о приключениях германского шпиона Зеппа и русского контрразведчика Алексея Романова.