Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет. Источник счастья: Книга вторая

“Люди спасаются только слабостью своих способностей - слабостью
воображения, внимания, мыс­ли, иначе нельзя было бы жить”.

И.А. Бунин “Окаянные дни”

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Москва, 1918

Дождь лил несколько суток, оплакивал разграблен­ный, одичавший город. Под утро небо расчистилось, показались звезды. Холодная луна осветила пустын­ные улицы, площади, переулки, проходные дворы, раз­витые особняки, громады многоэтажных зданий, купо­ла храмов, зубчатые кремлевские стены. Проснулись куранты на Спасской башне, пробили двенадцать раз, то ли полночь, то ли полдень, хотя на самом деле было три часа утра.
Большевистское правительство поселилось в Крем­ле еще в марте. Кремль, древняя неприступная кре­пость, остров, отделенный от города глубокими рвами, мутной речной водой, был надежней дворцов Петро­града. Кремлевский слесарь, мастер на все руки, упор­но пытался починить старинный часовой механизм, разбитый снарядом во время боев в ноябре 1917. Ку­ранты плохо слушались, вроде бы начинали идти, но опять вставали и никакие желали играть “Интерна­ционал” вместо “Коль славен наш Господь в Сионе”. Откашлявшись, как будто извинившись, они прохри­пели какую-то невнятную мелодию и затихли.
Новая власть хотела командовать не только людь­ми, но и временем. Полночь наступала ранним вече­ром, утро — глубокой ночью.
Почти перестали ходить трамваи. Фонари не горе­ли, темны были улицы, темны окна, лишь иногда дрожал за мутным немытым стеклом желтый огонек керо­синки. И если в каком-нибудь доме вспыхивало среди ночи электричество, это означало, что в квартирах идут обыски.
Парадный подъезд дома на Второй Тверской был заколочен. Жильцы пользовались черным ходом. По заплеванным шербатым ступеням волокли вверх сан­ки с гнилой картошкой. На площадках между этажа-яги ночевали какие-то личности в тряпье. Из квартир неслись звуки гармошки, визг, матерный рев, пьяный смех, похожий на собачий лай.
После суточного дежурства в госпитале Михаил Владимирович Свешников спал у себя в кабинете, на диване, одетый, в залатанных брюках и вязаной фу­файке. Ночь была теплая, но профессор мерз во сне, он сильно похудел и ослаб, у него сводило живот от го­лода. В последнее время ему перестали сниться сны. Он просто проваливался в глухую черноту. Это было не так уж плохо, ибо раньше каждую ночь снилась ушедшая, нормальная жизнь. Происходила коварная подмена, возникало искушение принять сон за ре­альность, а от реальности отмахнуться как от случай­ного ночного кошмара. Многие так и делали. То есть добровольно, целенаправленно, день за днем, ночь за ночью сводили себя с ума. Но не дай Бог. Следовало жить, работать, спасать, когда вокруг убивают, беречь двух своих детей, Таню и Андрюшу, маленького внука Мишу, старушку няню и ждать, что страшное время когда-нибудь кончится.
Михаил Владимирович работал рядовым хирургом все в том же лазарете, только теперь он носил имя не Святого Пантелиимона, а товарища Троцкого и был уже не военным госпиталем, а обычной городской больни­цей, подчиненной Комиссариату здравоохранения.
Сутки на ногах. Обходы, осмотры, консультации сложнейшая операция на сердце, которая длилась че­тыре с половиной часа и вроде бы прошла успешно. При острой нехватке лекарств, хирургических инструментов, опытных фельдшеров и сестер, в грязи и мер­зости спасенная жизнь казалась невозможным чудом, счастьем, хотя стоила совсем немного, всего лишь фунт ржаной муки. Красноармеец на базаре ткнул штыком в спину мальчишку-беспризорника. Десятилетний ребе­нок попытался стащить у него кулек с мукой. Давно уж никого не удивляла такая страшная дешевизна челове­ческой, детской жизни. Люди умирали сотнями тысяч по всей России.
Михаил Владимирович спал так крепко, что шум и крики за стеной не сразу его разбудили. Он проснулся, когда прозвучали выстрелы.
Светало. На пороге кабинета стояла Таня, держала на руках сонного хмурого Мишу.
— Папа, доброе утро. Лежи, не вставай. Возь­ми Мишу. У тебя, кажется, было берлинское издание ”Психиатрии” Блюера. — Она закрыла дверь, повер­нула ключ в замке.
— Да. Посмотри в шкафу, где-то на нижних пол­ках.
— Контра! Генеральская рожа! Убью! — донесся вопль из коридора.
— Папа, чернил у тебя случайно не осталось? — спокойно спросила Таня. — Мои все кончились. Надо писать курсовую по клинической психиатрии, а не­чем.
— Пиши чернильным карандашом. Возьми там, на столе, в стакане.
За дверью опять грохнули выстрели. Мишенька вздрогнул, уткнулся лицом деду в грудь и тихо, жалоб­но заплакал.
— Буржуи! Ненавижу! Довольно попили народной крови! Вычеркиваю! Всех вас, белую кость, к стенке! Кончилось ваше время! Всех вычеркиваю!
— Что там происходит? — спросил Михаил Владимирович, прижимая к себе внука.
— Как будто ты не понимаешь. Комиссар беснуется, — объяснила Таня.
Комиссара по фамилии Шевцов поселили в квар­тире Михаила Владимировича месяц назад, в порядке уплотнения. Он вместе с гражданской женой, которую звали товарищ Евгения, занял гостиную. Комиссар ходил в длинном кожаном пальто, в казачьих галифе василькового цвета, в лаковых остроносых сапогах. Его обритый череп имел странную, зауженную квер­ху форму. Щеки и нижняя часть лица были пухлыми, круглыми. Он щурил маленькие тусклые глазки, как будто целился в собеседника из револьвера. По буд­ням вел себя тихо. Рано утром отправлялся на службу. Возвращался поздно вечером, молча, мрачно слонял­ся по коридору в кальсонах и просаленной матросской тельняшке.
Товарищ Евгения, юная, елейно нежная блондинка, нигде не служила, вставала поздно, заводила граммо­фон, щеголяла в шелковых пеньюарах, отделанных перьями и пухом. Утром варила на примусе настоящий кофе. Пила из тонкой фарфоровой чашки, жеманно оттопырив мизинец. Долго сидела в кухне, качала голой ногой, курила ароматную папироску в длинном мундштуке, читала одну и ту же книжку, “Капризы страсти”, Г. Немиловой. Круглые голубые глаза, блес­тящие, словно покрытые свежей глазурью, ласково смотрели на Андрюшу, на Михаила Владимировича. Товарищ Евгения задумчиво улыбалась, трепетала подведенными веками, случайно оголяла небольшую грушевидную грудь и тут же с лукавой улыбкой при­крывала: “Ах, пардон”.
Андрюше было четырнадцать, Михаилу Владимировичу пятьдесят пять. Из представителей мужиком пола, проживающих в квартире, только десятимесяч­ный Миша не удостаивался внимания товарища Ев­гении.
Во второй книге романа "Источник счастья" продолжается история семьи профессора Свешникова и его открытия. В восемнадцатом году загадочный препарат хотят заполучить большевики. В наше время за ним охотятся адепты оккультного ордена искателей бессмертия. Для всех он остается тайной.