Сволочи. Коммунальная квартира. Цирк, цирк, цирк

 

 

На небольшом плацу «показушной» элитной воин­ской части, расквартированной чуть ли не в самом цент­ре Москвы, в тенечке сидит взмыленный и злой моло­денький старший лейтенант.

Он протирает изнутри мокрую от пота форменную фуражку с высоченной тульей и, не скрывая раздраже­ния, говорит другому упарившемуся лейтенанту лет два­дцати трех:

     Понагнали чуть ли не со всей России... понимаешь, какую-то, блин, дохлую команду и хотят, чтобы я за пять дней что-то там из них, мать их в душу, толковое сделал!..

Юный лейтенантик устало опирается о большой маг­нитофон, стоящий на столике между ним и старшим лейтенантом, приваливается спиной к огромному дина­мику и глубокомысленно замечает:

     Ну, полный атас, блин...

Старший лейтенант выматерился одними губами, ре­шительно надрючил на голову свою глуповатую огром­ную фуражку, встал и крикнул и глубину плаца:

     Кончай перекур!!! Становись!..

...Теперь мы увидим тех, кого собрали «чуть ли не со всей России».

У высокого каменного забора, из-за которого в ве­сеннее небо торчали приметы сегодняшней Москвы, под специальным навесом из камуфляжного брезенто­вого тента, у длинных солдатских столов на скамейках сидели...

...несколько десятков измученных восьмидесятилет­них стариков, скудно одетых, с протертыми орденскими колодками Второй мировой войны.

Под этим же навесом расположился и медпункт во­инской части: зеленая машина «скорой помощи», сто­лик с лекарствами, доктор и фельдшер с погонами под белыми халатами...

Сейчас фельдшер измерял давление на дряблой и высохшей руке одного из стариков...

— Все! Все!.. Кончай ночевать!.. — снова раздражен­но прокричал старший лейтенант зычным «командным» голосом. — Становись!!!

Старики, тяжело дыша, стали медленно вставать со скамеек и неловко строиться. Кто еле волочил ноги, кто скрипел протезом, кто тяжело опирался на палку...

...и только один из них достаточно бодро затушил сигарету, растер окурок об асфальт плаца и быстро стал в строй.

Это был красивый старик в модной спортивной курт­ке, в тщательно отглаженных брюках и дорогих, хорошо начищенных туфлях.

Он явно был несколько моложе всех остальных. Мо­жет, семидесяти шести — семидесяти семи лет. Но у него были живые, ироничные глаза, да и держался он намного бодрее остальных.

Единственное, что портило его, — глубокий старый шрам, перерезавший ему лоб, надбровную дугу, щеку и
уходивший к правому уху...         

Старики кое-как, кряхтя и постанывая от усталости, построились.

     Р-р-равняйсь! Смирно!!!— рявкнул старший лей­тенант.

Старики покорно подравнялись и подтянули жи­воты.

Вольно... — с нескрываемым презрением скоман­довал старшин лейтенант. Строй обмяк.

Повторяю еще раз!.. — плачущим от отчаяния го­лосом прокричи старший лейтенант. — Через четыре дня, в день ознаменования великой Победы над фашизьмом, вы, дорогие наши граждане-господа-товарнщи ве­тераны, должны будете чеканным строем... Подчерки­ваю, чеканным!., строем пройти мимо трибун, где будут стоять все наше командование, все наше правительство, лучшие люди нашей страны и иностранные гости со всех стран мира, некоторые из которых тоже когда-то, понимаешь, ковали эту победу с точки зрения ихнего Второго фронта!

Рядом с моложавым стариком со шрамом на лице стоял древний старик с единственной звездочкой Героя Советского Союза на какой-то шерстяной кофте грубой деревенской вязки.

Этот старик напряженно пытался понять, что вы­крикивает старший лейтенант, ничего из-за глухоты не разобрал и спросил у старика со шрамом:

Чего он блеет-то?..

Говорит, что мы с тобой, корешок, еще ой-ой-ой какие молодцы!..— ответил ему с усмешкой старик со
шрамом.

Куда там... — грустно проговорил глухой Герой.

Но в эту секунду откуда-то к старшему лейтенанту подкатил на древней ободранной инвалидной коляске безногий старик в шляпе. 

Мне куды с моим тарантасом?

Вас-то где носило?! — возмутился старший лейтенант.

До ветру, сынок, ездил. А чего?

Старший лейтенант беспомощно посмотрел на без­ногого и сказал:

Становитесь... В смысле — поезжайте в конец строя.

Это какого же хрена я должен в конец строя?!! — возмутился безногий. — Я полный кавалер орденов Сла­вы, едрена вошь! Какой-такой еще «конец строя»?!! Я на энтим своем «мерседесе» еще кого хошь обгоню!..

Старик со шрамом улыбнулся, громко сказал из строя:

     Тогда, браток, тебе нужно бронетанковую колонну возглавить.

Стариковский строй задребезжал смехом...

Старший лейтенант недобро покосился на моложа­вого старика со шрамом, скомандовал:

     Прекратить хиханьки и хаханьки! — И к безного­му: — А вы выбирайте себе место где хотите...

И безногий уверенно покатил во главу строя, приго­варивая:

Не знаю, как с бронетанковой колонной, а уж вас-то, старых пердунов, запросто возглавлю!!!

Равняйсь! Смирно!.. Направо! — отчаянно закри­чал старший лейтенант и повернулся к молоденькому
лейтенантику у магнитофона:

Внимание! Как скажу: «Шагом марш!» — врубай музыку!

И снова к стариковскому строю:

     Внимательней, товарищи ветераны! Шаго-о-ом... марш!!!

Лейтенантик нажал на клавишу в магнитофоне, и два гигантских динамика исторгли в небо Москвы звуки «Прощания славянки».

Строй древних старцев, чудом зацепившихся за жизнь на этой Богом проклятой земле, шаркая пошел по плацу.

     Выше ножку!.. — кричал старший лейтенант. — Прибавили темпу!.. Слушай музыку!.. Раз, два! Раз, два...

Моложавый старик со шрамом шел за глухим Геро­ем. Герой в вязаной кофте по слабости все никак не мог набрать нужный темп, и старик со шрамом каждую се­кунду об него спотыкался и, чтобы не уронить Героя, все время поддерживал его сзади...

Но старший лейтенантик этого уже совсем не мог вынести!

     Рота-а-а-а, стой! Налево!

На полуноте оборвался марш «Прощание славянки»...

Старики остановились. Довольно слаженно повер­нулись налево. Старший лейтенант аж клокотал от возмущения!..

Он подошел прямо к моложавому пижонистому ста­рику и в назидание всем остальным громко спросил:

     Вы что, уважаемый, строем никогда не ходили?!
Старик со шрамом па лице посмотрел смешливым глазом на старшего лейтенанта, улыбнулся и ласково ответил:

     Представь себе, малыш, — НИКОГДА...

...Этот же шрам, пересекающий чуть ли не все лицо, мы увидим у мальчишки четырнадцати лет от роду...

...каким и был далекой весной сорок третьего года прошлого столетия сегодняшний моложавый старик-ве-теран.

И тогда мы поймем, что шрам этот — отнюдь не фрон­товое ранение, а попросту след жестокой и кровавой дра­ки между блатняками и уркаганами того времени...      

НОЧЬ. АЛМА-АТА СОРОК ТРЕТЬЕГО...

Была ночь... Была окраина полуголодной, но спаси­тельной Алма-Аты, забитой эвакуированными, военны­ми госпиталями, изнемогавшей от жуликов-интендан­тов, семейных трагедий, спекуляции и жестоких детских банд карманников, «домушников», малолетних налетчи­ков и несовершеннолетних убийц...

По-южному темной, непроглядной ночью под не­громкое журчание арыков мальчишка со шрамом через все лицо сидел на облучке казахской арбы с высокими бортами, которую тащил самый обыкновенный степной ишак.

Арба была чуть ли не до половины загружена, и груз этот от посторонних глаз прикрывал брошенный сверху брезент.

Пасть у ишака была замотана тряпьем. Он тряс голо­вой, силясь сбросить с себя этот намордник, но мальчишка со шрамом огревал ишака длинным кнутом и тихо приговаривал:

— Ну, ты, сука!.. Не дергайся, как свинья на веревке. Заложить всех хочешь, падла?! Вперед смотри, мудила...

 

ночь. РАЙОННОЕ ОТДЕЛЕНИЕ МИЛИЦИИ

Портрет Сталина, военные плакаты сорок третье­го, грубо сделанный электрический стенд со схемой охраняемых объектов районно-государственного зна­чения этой окраины Алма-Аты — продовольственные склады, территория военного госпиталя, военкомат и особняк второго секретаря коммунистической партии Казахской ССР... Это мы узнаем из надписей под «объектами». Двое милиционеров спят на деревянных скамейках...

Один дежурит у коммутатора и поглядывает на стенд — не замигает ли лампочка, не прозвучит ли тре­вожный сигнал...

Кто-то набивает диск автомата ППШ патро­нами...

Двое играют в нарды: здоровенный детина-казах, старшина милиции, и молоденький белобрысый русский паренек со скрюченной левой рукой. На пиджаке у него медаль «За отвагу» и нашивки ранений.

Колчерукий ловко бросает кости, передвигает шаш­ки, спрашивает детину-казаха:

А почему в госпитале осколок не вынули?

Близко   у   сердца.   Нельзя   трогать,   помирать могу.

А с осколком не можешь?

Могу. Только когда совсем старый буду. А тебе что говорили?

Белобрысый помахал искалеченной рукой:

      Сказали — через год разработается и можно будет опять на фронт...


ночь. ПОЧТИ НЕ ОСВЕЩЕННАЯ ОКРАИННАЯ УЛИЦА АЛМА-АТЫ

Тащит ишак арбу вдоль высокого саманного забо­ра. Поверх забора — колючая проволока, тусклые фо­нари.

За забором длинный глинобитный барак типа желез­нодорожного пакгауза. Запертые ворота выходят прямо на деревянную эстакаду. Для удобства разгрузки и по­грузки с грузовиков...

Ишак протискивает арбу еще метров сорок мимо запертой проходной, мимо слабо освещенного щита с надписью: «Продсклад № 4 Наркомата Обороны и Нар­комата Здравоохранения СССР. Вход только по про­пускам с предъявлением накладных и удостоверения личности».

Мальчишка со шрамом останавливает ишака у кучи мусора, сваленной прямо на землю у забора, и негромко говорит:

     Станция Березайка... Кому надо— вылезай-ка!

В арбе откидывается брезент, и оттуда выскакивают четверо.

Один лет пятнадцати, в кепочке-«восьмиклинке», в тельнике под рубашечкой. Коротенький пиджачок в талию, хромовые сапожки — гармошечкой с вывернутым белым «поднарядом».

Двоим, одетым попроще, не больше четырнадцати. А четвертому и того меньше. Лет тринадцать, наверное...

    Понеслась по проселочной, — командует старший.

Двое стремительно начинают разгребать мусор у за­бора, освобождая внушительный подкоп.

     Тяпа! Остаешься здесь, — говорит старший само­му младшему. — Смотришь в оба. Держишь скотину,
чтоб арбу не увела... Упустишь — весь портрет рас­пишу!!!

Тяпа деловито кивнул, взял ишака под уздцы.

     Котька! Художник!.. На крышу, — приказывает старший мальчишке со шрамом. — Я прошу закурить —
ты прыгаешь сверху. Как тогда в Каскелене... Ясно?

Котя-художник подмигивает напарнику и ныряет в подкоп.

     Чего стоите, как сявки обосранные?! — тихо ряв­кает урка на двух пацанов. — Пошел!!!

Те быстро пролезают в подкоп под забором. Блатной оглядывается, достает из арбы короткую и мощную «фомку» — стальной ломик с расплющенным и загну­тым концом, сует его под ремень и тоже исчезает в подкопе...

НОЧЬ. ТУСКЛО ОСВЕЩЕННАЯ ТЕРРИТОРИЯ ПРОДСКЛАДА

У дальнего торца складского барака Котя-художник достает из-за пазухи моток толстой веревки с петлей.
Размахивается — петля летит наверх метров на пять и надевается на выступающий конек крыши склада. Котя мгновенно забирается по веревке на крышу... Двое паца­нов ползут под эстакадой... Старший, почти не таясь,
идет к дремлющему сторожу...

Неслышно, мягкими тренированными прыжками Котя-художник бежит по крыше туда, куда направля­ется старший пацан — Лаврик. Все ближе стягиваются к сторожу детские «темные силы»... На краю крыши над сторожем уже стоит готовый к прыжку Котя. Лав­рик вплотную подходит к дремлющему сторожу, ух­мыляется:

     Дядя! Закурить не найдется?

Сторож открывает глаза, вскакивает, отшатывается в испуге...

...но тут с крыши на него прыгает Художник!.. Сто­рож падает на доски эстакады, пытается сбросить с себя Котьку-художника...

...блатной Лаврик вырывает у него двустволку, вы­хватывает из-за голенища финку и всаживает ее в живот сторожу.

Тот сгибается пополам, зажимает живот руками, хрипит.

Лаврик бросает ружье Художнику, вытаскивает «фом­ку», срывает ею замок с ворот склада, тихо приказывает:

     Все тащите в арбу! Главное — сгущенка!!! — И вме­сте с двумя пацанами исчезает на складе.

Котя смотрит на корчащегося сторожа, «разламыва­ет» его ружье и видит, что...

...в стволах нет патронов!

Он поднимает двустволку, смотрит сквозь пустые стволы на тусклую лампочку у забора...

     Художник, бляха-муха!.. Ты где?! Давай сюда!

Пацаны с коробками дешевых конфет и каменными мятными пряниками, с полными жующими ртами, выбегают из склада, мчатся к подкопу, протискивают ко­робки наружу, грузят в арбу...

Бегут назад за новыми коробками. Старший тащит два тяжелых короба, хрипит от на­туги:

     Масло сливочное — тяжелое, сучара! Котька, по­моги...

Котя показывает ему пустые ружейные стволы:

У него даже патронов не было...

Да хер с ним! Были бы — он бы тебя и зашмолял, не пожалел. Помогай таскать! Порошок, яичный поро­шок ищите!.. И сгущенку...

...Грузят, грузят арбу коробками с продуктами, жрут что-то на ходу, давятся, снова бегут на склад...

Один пацан уже блюет— обожрался от жадности и голодухи.

Ишак трясет головой, старается сбросить намордник.

Тяпа набирает из коробки полные карманы мятных пряников, снимает тряпье с морды ишака, начинает кормить его пряниками.

     Ты только не ори, — шепчет он ишаку. — Я сейчас тебе еще что-нибудь притараню...

Война - и дети...
Пусть прошедшие огонь и воду беспризорники, пусть уличные озлобленные волчата, но дети!
Или мальчишки, которые были детьми, пока не попали в школу горноальпийских диверсантов.
Здесь из волчат готовят профессиональных убийц. Здесь очень непросто выжить, а выжившие все равно скорее всего погибнут на первом же задании.
А если не погибнут?
Это - правда о войне. Правда страшная и шокирующая.
Сильная и жесткая книга талантливого автора.