Шевалье де Сент-Эрмин: Роман в 2 томах

I
ДОЛГИ ЖОЗЕФИНЫ


– Вот мы и в Тюильри, – сказал первый консул Бонапарт своему секретарю Бурьену, входя во дворец, где Людовик XVI совершил предпоследнюю остановку по пути из Версаля на эшафот, – постараемся же здесь и остаться.
Эти пророческие слова были произнесены около четырех часов пополудни 30 плювиоза VII года (19 февраля 1800 г.).
Рассказ наш продолжает книгу «Белые и Cиние»1 , которая закончилась, как вы помните, бегством Пишегрю из Синамари, и роман «Соратники Иегу»2 , завершающийся казнью Рибье, Жаиаса, Валенсоля и Сент-Эрмина, и начинается ровно год спустя после водворения первого консула во дворце.
Мы покинули генерала Бонапарта, когда он был всего лишь генералом и, вернувшись из Египта, ступил на французскую землю. С тех пор, после 24 вандемьера VII года (16 октября 1799 г.), он совершил немало.
Прежде всего – великий переворот 18 брюмера. Тогда он победил, но победу эту до сих пор хулят потомки.
Перешел Альпы, подобно Ганнибалу и Карлу Великому.
С помощью Дезе и Келлермана выиграл битву при Маренго, в которой едва не потерпел поражение.
Заключил Люневилльский мир 3 .
И, наконец, в тот самый день, когда по его приказу в Тюильри установили давидовский бюст Брута, снова ввел в употребление обращение «мадам».
И если некоторые упрямцы продолжают говорить «гражданин», то лишь грубияны и невежи все еще пользуются обращением «гражданка».
Само собой разумеется, в Тюильри бывают лишь хорошо воспитанные люди.
Итак, 30 плювиоза IX года (19 февраля 1801 г.) мы в Тюильри, во дворце первого консула Бонапарта.
Живущим ныне, две трети века спустя после описываемых событий, мы должны дать некоторое представление о том, как выглядел кабинет, где было задумано столько великих событий. Набросаем, насколько возможно, портрет человека, ставшего легендой, который собирался не только изменить облик Франции, но и перевернуть весь мир.

В большой комнате с белыми стенами и золотой лепниной стояло два стола.
Один из них, очень красивый, принадлежал первому консулу. Консул сидел спиной к камину, по правую руку было окно. Там же, справа, в следующей комнате, располагался Дюрок, адъютант и приближенное лицо консула на протяжении последних четырех лет. Через его кабинет можно было пройти к Ландуару, верному дежурному офицеру, пользовавшемуся полным доверием консула, а также в большие апартаменты, окна которых выходили во двор.
Сидя за столом в кресле с головой льва на спинке и подлокотниками в форме львиных лап, правую из которых он не раз ковырял перочинным ножом, консул видел перед собой огромный книжный шкаф, сверху донизу забитый папками.
Немного правее шкафа была дверь. Она вела прямо в большую опочивальню. Оттуда можно было попасть в большую приемную, на потолке которой Лебрен4 написал парадный портрет Людовика XIV. Другой художник, значительно уступавший дарованием своему предшественнику, непочтительно украсил парик великого короля трехцветной кокардой, которую Бонапарт снисходительно оставил на месте; всякий раз, указывая посетителям на это несоответствие, он говорил: «Что за болваны сторонники Конвента!»
Напротив единственного окна, выходившего в сад, была гардеробная, примыкавшая к кабинету консула. Гардеробная там, где прежде была молельня Марии Медичи. Она выходила на небольшую лестницу, которая вела в нижний этаж, в спальню г жи Бонапарт.
Как и Мария-Антуанетта, и это было не единственное их сходство, Жозефина не выносила больших помещений. В Тюильри она устроила себе небольшой будуар, напоминавший убежище Марии-Антуанетты в Версале.
Именно через эту гардеробную чаще всего (по крайней мере, в то время) консул по утрам входил в свой кабинет. Мы говорим «чаще всего», потому что в Тюильри у первого консула была и отдельная спальня, которой он пользовался, если возвращался слишком поздно или же когда супруги ссорились, что, надо признать, время от времени случалось.
Второй стол, значительно скромнее, стоял у окна. Работавший за ним секретарь видел вдали густую листву каштанов, но разглядеть гуляющих в саду он мог бы только привстав. Секретарь сидел спиной к первому консулу, и ему достаточно было слегка повернуть голову, чтобы увидеть его лицо. Дюрок редко бывал в своем кабинете, поэтому секретарь назначал встречи там.
Этим секретарем был Бурьен5 .
Самые умелые скульпторы и художники соревновались, стремясь запечатлеть на полотне или высечь в мраморе черты Бонапарта, позднее Наполеона. Но люди, близко знавшие его, хотя и признают, что статуи и портреты имеют некоторое сходство с выдающимся человеком, утверждают, что точного изображения первого консула и императора не существует.
Мастера сумели написать и вырезать в мраморе крупную голову консула, великолепный лоб, волосы, приглаженные на висках и спадающие на плечи, загорелое удлиненное лицо с тонкими чертами и задумчивым выражением.
Им удалось воспроизвести профиль императора, напоминавший профиль с древней медали, передать болезненную бледность, словно предвещавшую преждевременную смерть, написать волосы цвета черного дерева, оттенявшие матовую белизну щек. Но ни резец, ни палитра не смогли передать мерцающий огонь его глаз и мрачный остановившийся взгляд.
Этот взгляд быстро, словно молния, отражал его мысли. Если консул гневался, ничей другой взгляд не бывал страшнее и ничей не бывал нежнее, когда консул благоволил. У него было особое выражение лица для всякой посещавшей его мысли.
Он был невысокого роста, едва ли пяти футов трех дюймов, однако Клебер, который был выше его на голову, говорил, положив руку ему на плечо: «Генерал, вы велики, как весь мир!»
И действительно, казалось, что Бонапарт выше Клебера на голову.
У него были очень красивые руки, которыми он гордился и за которыми ухаживал, словно женщина. Разговаривая, он с видимым удовольствием рассматривал их. Перчатки он носил только на левой руке, а правую оставлял свободной, ссылаясь на то, что протягивает ее для поцелуя тем, кого удостаивает такой чести, а на самом деле для того, чтобы любоваться ею и полировать ногти батистовым носовым платком.
Г н де Тюренн, в обязанности которого входило заботиться о туалете императора, в конце концов стал заказывать для императора перчатки только на левую руку и экономил на этом шесть тысяч франков в год.
Император совершенно не мог оставаться на одном месте, он любил прохаживаться по комнатам. Он ходил, спокойно заложив руки за спину и немного подавшись вперед, словно груз мыслей клонил его голову.
Погрузившись во время прогулки в размышления, он часто дергал правым плечом и сжимал губы. Этот жест, вошедший у него в привычку, некоторые называют конвульсивными движениями и утверждают, что Бонапарт был подвержен эпилептическим припадкам.
Он обожал принимать ванну и проводил в ней по два-три часа, требуя, чтобы ему читали газеты или какой-нибудь памфлет, о котором донесла полиция. Сидя в ванне, он не закрывал кран с горячей водой, совершенно не заботясь о том, что вода льется через край. Совершенно взмокший от пара Бурьен изнемогал и просил позволения открыть окно либо уйти. Как правило, ему это позволялось.
Что бы там ни говорили, Бонапарт любил поспать. Он часто говорил секретарю, будившему его в семь утра:
– Ах, дайте мне еще поспать! Старайтесь не входить ко мне ночью, – требовал он. – Не будите меня ради хороших новостей! Если новости хорошие, спешить некуда. Но если пришло плохое известие, немедленно будите меня, в таком случае нельзя терять ни минуты.
Как только Бонапарт вставал, камердинер Констан брил и причесывал его. Бурьен читал ему вслух газеты, всегда начиная с «Монитёра», хотя Бонапарт интересовался только английскими или немецкими газетами. Когда Бурьен произносил название одной из десяти-двенадцати французских газет, выходивших в то время, Бонапарт говорил ему:
– Дальше, дальше, они пишут только то, что я им разрешаю.
Закончив туалет, Бонапарт поднимался вместе с Бурьеном в кабинет. Здесь его уже ждали утренние письма, которые следовало прочитать, и доклады за прошедший день, которые нужно было подписать.
Ровно в десять утра распахивалась дверь, и дворецкий объявлял:
Завтрак генералу подан!
Скромный завтрак состоял из трех блюд и десерта. Одним из блюд почти всегда был цыпленок в масле с чесноком, которого ему впервые подали утром в день битвы при Маренго. С тех пор он так и назывался – «цыпленок а-ля Маренго».
Бонапарт пил мало вина, и только бордо или бургундское, после завтрака или обеда он выпивал чашку кофе.
Если он засиживался за работой позже обычного, то в полночь ему подавали чашку шоколада.
С молодых лет он пристрастился к табаку, но нюхал его не более трех-четырех раз в день и тогда брал небольшие понюшки из очень элегантных золотых или эмалевых табакерок.
В этот день Бурьен в половине шестого, как обычно, спустился в кабинет, распечатал письма и положил их на большом письменном столе – самые важные вниз, чтобы Бонапарт прочел их последними и они запомнились бы ему.
Когда часы пробили семь, он решил, что пора будить генерала.
Однако, к своему огромному удивлению, он застал г жу Бонапарт одну и в слезах.
Излишне говорить, что у Бурьена был ключ от спальни Бонапарта и при необходимости он мог войти туда в любое время, днем и ночью.
Увидев Жозефину в слезах, Бурьен хотел было уйти. Но она удержала его и велела сесть на край кровати. Она очень любила Бурьена и знала, что ему можно довериться.
Встревоженный, Бурьен приблизился.
– О, сударыня, – спросил он, – не случилось ли чего с первым консулом?
– Нет, Бурьен, нет! – отвечала Жозефина, – случилось со мной...
– Что же, сударыня?
– Ах, милый Бурьен, я так несчастна!
Бурьен рассмеялся:
– Я, кажется, знаю, в чем дело, – сказал он.
– Поставщики... – пролепетала Жозефина.
– Отказываются отпускать вам товар?
– О, если бы только это!
– Неужели они имели наглость потребовать денег? – смеясь, спросил Бурьен.
– Они угрожают мне преследованием! Представьте мое смятение, дорогой Бурьен! Что, если они обратятся прямо к Бонапарту!
– Неужели вы думаете, что они осмелятся?
– Именно так!
– Но это невозможно!
– Вот, возьмите...
Жозефина вытащила из-под подушки бумагу с гербом Республики.
Это было адресованное первому консулу требование погасить долги его жены, г жи Бонапарт, – сорок тысяч франков за перчатки.
По счастливой случайности письмо – оно было составлено по поручению г жи Жиро – попало в руки жены, а не мужа.
– Черт побери! – сказал Бурьен. – Это уже серьезно! Похоже, вся ваша свита пользовалась услугами этой дамы...
– Вовсе нет, дорогой Бурьен, эти сорок тысяч – только за мои перчатки.
– Только за ваши?
– Да.
– Значит, вы не платили десять лет?
– Я полностью расплатилась с торговцами 1 января в прошлом году. Я выплатила им триста тысяч франков. Я так дрожу теперь именно потому, что хорошо помню гнев Бонапарта в тот раз.
– И вы потратили сорок тысяч на перчатки с 1 января прошлого года?..
– Похоже, что так, раз с меня требуют именно столько денег.
– Допустим, но чего же вы хотите от меня?
– Если Бонапарт сегодня в хорошем настроении, я бы хотела, чтобы вы поговорили с ним об этом.
– Но, прежде всего, почему он не с вами? Не случилось ли семейной ссоры?
– Нет, совсем нет! Вчера вечером он ушел вместе с Дюроком в прекрасном настроении, чтобы «прощупать», как он выражается, настроения парижан. Он, должно быть, поздно вернулся и, чтобы меня не беспокоить, лег в своей холостяцкой комнате.
– Если он в хорошем настроении и я заговорю с ним о ваших долгах, а он спросит, насколько они велики, что мне сказать?
– Ах, Бурьен!
Жозефина спрятала голову под одеяло.
– Цифра настолько ужасна?
– Она огромна!
– Ну же, сколько?
– Я не решаюсь сказать...
– Триста тысяч франков?
Жозефина вздохнула.
– Шестьсот тысяч?..
Снова вздох, еще более горестный, чем первый.
– Признаюсь, вы меня пугаете, – сказал Бурьен.
– Я всю ночь провела в подсчетах с моей милой подругой, госпожой Гюло. Она прекрасно разбирается в этом, а я... Бурьен, вы сами знаете, я ничего в этом не понимаю.
– И вы должны...
– Более миллиона двухсот тысяч франков.
Бурьен отшатнулся.
– Вы правы, – сказал он на этот раз без тени улыбки, – первый консул будет в ярости.
– Мы скажем ему только о половине долга, – сказала Жозефина.
– Скверная мысль, – ответил Бурьен, качая головой. – Раз уж вы решились, советую признаться во всем.
– Нет, Бурьен! Нет, ни за что!
– Но где же вы возьмете другие шестьсот тысяч?
– О! Ну, во-первых, я больше не буду делать долгов, от этого слишком большие неприятности.
– А другие шестьсот тысяч? – повторил Бурьен.
– Я понемногу выплачу их из своих сбережений.
– Вы не правы. Первый консул не ожидает услышать о чудовищном долге в шестьсот тысяч, и сердиться из-за миллиона двухсот он будет не больше, чем из-за шестисот. Кроме того, чем сильнее удар, тем больше он ошеломит его. Он даст нужную сумму, и вы навсегда рассчитаетесь с долгами.
– Нет, нет! – воскликнула Жозефина, – Не просите меня, Бурьен! Я знаю его, у него случится припадок от ярости, а я совершенно не могу выносить его грубость!
В эту минуту послышался звонок – Бонапарт звал дежурного – несомненно, затем, чтобы узнать, где Бурьен.
– Это он, – сказала Жозефина, – он уже в кабинете. Идите скорее к нему, и если он в хорошем настроении...
– Миллион двести тысяч, не так ли? – спросил Бурьен.
– Нет! Ради всего святого, шестьсот и ни су больше!..
– Вы так решили?
– Умоляю вас!
– Хорошо.
И Бурьен ринулся к маленькой лестнице, которая вела в кабинет первого консула.

II
КАК ВЫШЛО, ЧТО ДОЛГИ ЖОЗЕФИНЫ ОПЛАТИЛ ВОЛЬНЫЙ ГОРОД ГАМБУРГ


Вернувшись в большой кабинет, Бурьен увидел первого консула возле письменного стола читавшим утреннюю почту, уже, как было сказано, распечатанную и просмотренную Бурьеном. На первом консуле была форма дивизионного генерала республики: синий редингот без эполет, расшитый золотыми лавровыми листьями, замшевые штаны, красный жилет с широкими лацканами и сапоги с отворотами.
Услышав шаги секретаря, Бонапарт обернулся.
– А, вот и вы, Бурьен, – сказал он. – Я звонил Ландуару, чтобы он позвал вас.
– Я спускался к госпоже Бонапарт, генерал, полагая, что найду вас там.
– Я спал в большой спальне.
– О! – воскликнул Бурьен, – в кровати Бурбонов!
– Ну да.
– И как вам там спалось?
– Плохо. Доказательство этому то, что я уже здесь, и вам не пришлось меня будить. Для меня там слишком мягко.
– Вы прочли три письма, которые я отложил для вас?
– Да. Вдова старшего сержанта консульской гвардии, убитого при Маренго, просит меня стать крестным ее сына.
– Что ей ответить?
– Я согласен. На крестинах меня заменит Дюрок. Ребенка назвать Наполеоном, матери назначить пожизненную ренту в пятьсот франков, которая затем перейдет к ее сыну. Напишите ей об этом.
– А что ответить женщине, которая верит в вашу удачу и просит назвать ей три числа для лотереи?
– Это сумасшедшая. Но поскольку она верит в мою счастливую звезду, никогда до сих пор не выигрывала и уверена, что ей повезет, если я назову три числа, то ответьте ей, что в лотерею выигрывают только в те дни, когда не делают ставок. Доказательство тому, что, ни разу не выиграв в те дни, когда она делала ставки, она выиграла триста франков в тот день, когда забыла поставить.
– Итак, я пошлю ей триста франков?
– Да.
– Генерал, а последнее письмо?
– Я начал читать его, когда вы вошли.
– Продолжайте, это будет вам интересно.
– Прочитайте его мне. Почерк неровный, меня это утомляет.
Бурьен, улыбнувшись, взял письмо.
– Я знаю, почему вы смеетесь, – сказал Бонапарт.
– Вряд ли, генерал, – возразил Бурьен.
– Вы подумали, что тот, кто разбирает мой почерк, сможет разобрать любой, даже кошек и прокуроров.
– Бог мой, вы угадали.
И Бурьен прочитал:

«Джерси, 26 февраля 1801 г.
Генерал, я полагаю, что теперь, когда Вы вернулись из великих походов, я могу отвлечь Вас от повседневных трудов и напомнить о своем существовании. Вы, возможно, удивитесь, что обстоятельство, благодаря которому я имею честь писать Вам, столь ничтожно. Вы, конечно, помните, генерал, что когда Вашему батюшке пришлось забрать Ваших братьев из колледжа в Отене и отправиться навестить Вас в Бриенн, у него не оказалось наличных денег. Он просил у меня двадцать пять луидоров, и я с удовольствием одолжил их ему. Позже, по возвращении, он не имел возможности вернуть их мне. Когда я покидал Аяччо, Ваша матушка намеревалась продать кое-что из столового серебра, чтобы расплатиться. Я отверг это предложение и сказал ей, что оставлю г ну Суиру расписку Вашего отца и что она расплатится, когда сможет. Я полагаю, что она так и не дождалась подходящего случая, прежде чем грянула Революция.
Вы сочтете странным, генерал, что я отрываю Вас от Ваших занятий из-за столь скромной суммы, но положение мое таково, что эта ничтожная сумма теперь представляется мне значительной. Я изгнан из родной страны и вынужден искать прибежища на острове, пребывание на котором для меня отвратительно. Все здесь настолько дорого, что необходимо быть богачом, чтобы жить здесь. С вашей стороны было бы огромным благодеянием, если бы Вы выслали мне сумму, которая раньше ничего для меня не значила».


Бонапарт кивнул. Бурьен заметил этот жест.
– Вы помните этого славного человека, генерал? – спросил он.
– Отлично помню, – ответил Бонапарт. – Помню, как будто это было вчера. Отец при мне получил эти деньги в Бриенне. Этого человека зовут Дюросель.
Бурьен взглянул на подпись.
– Действительно, так, – сказал он. – Но здесь есть и второе, более знаменитое имя.
– И как же оно звучит?
– Дюросель Бомануар.
– Нужно узнать, не из бретонских ли он Бомануаров. Это достойное имя.
– Я продолжаю?
– Конечно.
Бурьен стал читать дальше:

«Вы понимаете, генерал, что в возрасте восьмидесяти шести лет, шестьдесят из которых отданы бессменной службе на благо родины, тяжело быть изгнанным отовсюду, найти прибежище на Джерси и влачить существование, полагаясь лишь на слабую помощь, которую правительство оказывает французским эмигрантам. Я сказал «эмигрантам», потому что меня заставили стать одним из них. У меня и в мыслях не было бежать, мое единственное преступление заключается в том, что я был старейшим генералом кантона и награжден большим крестом Людовика Святого.
Однажды вечером ко мне пришли, чтобы меня убить, выломали дверь. Я услышал крики соседей, и мне не оставалось ничего иного, как бежать в чем есть. Я понял, что во Франции моя жизнь под угрозой, бросил все, что имел, – состояние, недвижимость, – и, не имея другого угла на родине, приехал сюда, вслед за высланным ранее братом. Он гораздо старше меня и впал в детство, я ни за что не покину его. Во Франции осталась моя восьмидесятилетняя мачеха, которой отказали в выплате причитающейся ей доли наследства ее покойного мужа, сославшись на то, что все мое имущество конфисковано. Таким образом, если ничего не изменится, я умру банкротом, и это приводит меня в отчаяние.
Признаюсь, генерал, я плохо владею новым стилем, но если следовать старым обычаям, остаюсь Вашим покорным слугой,
Дюросель Бомануар».

– Итак, генерал, что вы на это скажете?
– Я скажу, – отвечал первый консул дрогнувшим голосом, – что подобные вещи глубоко трогают меня. Бурьен, это – священный долг. Напишите генералу ответ, я поставлю свою подпись. Отправьте ему десять тысяч франков на первое время, ибо я собираюсь сделать гораздо больше для человека, который помог моему отцу. Я позабочусь о нем... Кстати, о долгах, Бурьен. У меня к вам серьезный разговор...
Нахмурившись, Бонапарт сел. Бурьен стоял перед ним.
– Я хочу поговорить с вами о долгах Жозефины.
Бурьен вздрогнул.
– Вот как, – сказал он, – кто же сообщил вам о них?
– Глас народа.
Бурьен поклонился с видом человека, который не понимает, о чем идет речь, но не осмеливается спрашивать.
– Вообрази, Бурьен, – иногда Бонапарт, забывшись, говорил старому товарищу «ты», – я отправился прогуляться вместе с Дюроком, чтобы самому послушать, что говорят в городе.
– И вы услышали много неприятного о первом консуле?
– Да меня чуть не поколотили за то, что я дурно высказывался о нем, – со смехом ответил Бонапарт. – Если бы Дюрок не пустил в ход дубину, я думаю, нас бы арестовали и отправили на пост Шато-д´O.
– Однако все это не объясняет, каким образом среди похвал первому консулу зашла речь о долгах госпожи Бонапарт.
– Похвалы первому консулу перемежались очень неприятными словами о его жене. Говорят, что госпожа Бонапарт разоряет мужа своими туалетами, что она повсюду наделала долгов, что самое простое ее платье стоит сотню луидоров, а самая скромная шляпка – сто франков. Как ты понимаешь, Бурьен, я всему этому не верю, но дыма без огня не бывает. В прошлом году я оплатил долгов на триста тысяч франков. Допустим, это случилось из-за того, что я не присылал денег из Египта, но теперь дело обстоит иначе. Каждый месяц я даю Жозефине шесть тысяч франков на туалеты. Я считаю, что этого ей должно хватать. Несчастная Мария-Антуанетта лишилась популярности именно из-за подобных сплетен. Бурьен, я хочу, чтобы ты узнал у Жозефины, как обстоят дела, и все уладил.
– Вы не можете себе представить, – ответил Бурьен, – как я счастлив, что вы сами об этом заговорили. Сегодня утром, когда вы с нетерпением ждали меня, госпожа Бонапарт просила меня поговорить с вами о неприятном положении, в которое она попала.
– Неприятное положение? Бурьен, что вы имеете в виду? – спросил Бонапарт у своего секретаря, снова перейдя на «вы».
– Я думаю, что она очень расстроена.
– Кем?
– Кредиторами.
– Кредиторами? Я полагал, что избавил ее от них!
– Совершенно верно, но это было год назад.
– И что же?
– За год ситуация совершенно изменилась. Год назад она была женой генерала Бонапарта, теперь она – супруга первого консула.
– Бурьен, этому нужно положить конец! Я не желаю больше слышать ничего подобного.
– Совершенно с вами согласен, генерал.
– Вы проследите, чтобы всем было уплачено.
– Прекрасно! Дайте мне необходимую сумму, и ручаюсь, что все будет немедленно улажено.
– Сколько вам нужно?
– Сколько мне нужно?.. Э... Ну...
– Говорите!
– Видите ли, именно это госпожа Бонапарт не решается вам сказать.
– Как?! Она не решается? А ты?
– Я тоже, генерал.
– Ты тоже? Должно быть, это бешеные деньги!
Бурьен испустил вздох.
– Хорошо, – продолжал Бонапарт, – если я прикину по прошлому году и дам тебе триста тысяч франков...
Бурьен молчал. Бонапарт с беспокойством посмотрел на него.
– Говори же, болван!
– Ну что же, генерал, если вы дадите мне триста тысяч, этого хватит, чтобы рассчитаться с половиной долгов.
– С половиной! – воскликнул Бонапарт, вставая. – Шестьсот тысяч! Она должна... шестьсот тысяч франков?..
Бурьен кивнул.
– Она сама вам это сказала?
– Да, генерал.
– И где же, по ее мнению, я должен взять эти шестьсот тысяч? Из пятисот тысяч, которые положены мне как консулу?
– О, она надеется, что у вас отложено несколько тысяч.
– Шестьсот тысяч франков!.. – повторил Бонапарт. – Моя жена тратит шестьсот тысяч на платья, а я назначаю пенсию в сто франков вдовам и детям храбрецов, погибших у Пирамид и Маренго! И даже этого я не могу дать всем нуждающимся! Они целый год живут на сто франков, а госпожа Бонапарт носит платья за сто луидоров и шляпки за двадцать пять. Бурьен, вы, должно быть, плохо расслышали. Не может быть, чтобы это было шестьсот тысяч.
– Я все прекрасно расслышал, генерал. Госпожа Бонапарт поняла, как обстоят дела, только вчера вечером, когда увидела счет за перчатки на сорок тысяч франков.
– Что вы сказали?! – воскликнул Бонапарт.
– Я сказал, сорок тысяч за перчатки, генерал. Что делать? Положение именно таково. Вчера вечером госпожа Бонапарт вместе с госпожой Гюло занималась подсчетами. Всю ночь она проплакала, сегодня утром я застал ее в слезах.
– О! Пусть поплачет! Пусть плачет от стыда, от угрызений совести! Сорок тысяч на перчатки!.. За сколько времени?
– За год, – отвечал Бурьен.
– За год! Содержание сорока семей! Бурьен, я хочу видеть все счета.
– Когда?
– Немедленно. Сейчас восемь часов. На девять я назначил аудиенцию Кадудалю, так что у меня есть время. Немедленно, Бурьен, немедленно!
– Вы правы, генерал, покончим с этим делом, раз уж мы взялись за него.
– Принесите мне все счета! Все, вы слышите? Мы вместе просмотрим их.
– Бегу, генерал.
И Бурьен действительно ринулся бегом по лестнице, которая вела в покои г жи Бонапарт.
Оставшись один, первый консул принялся мерить кабинет шагами, сложив руки за спиной. Его плечо подергивалось, губы сжимались, и он шептал:
– Я должен был вспомнить, что говорил мне Жюно у фонтанов Месудии, должен был прислушаться к словам братьев, Жозефа и Люсьена, которые говорили, что мне не следует видеться с ней по возвращении. Но как устоять перед Гортензией и Евгением! Милые дети! Только из-за них я вернулся к ней! О, развод! Я сохраню его во Франции, хотя бы лишь для того, чтобы отделаться от этой женщины, которая не может подарить мне наследника и лишь разоряет меня!
– Ну, – сказал Бурьен, входя, – шестьсот тысяч франков вас не разорят, а госпожа Бонапарт еще вполне может родить вам сына, который лет через сорок унаследует пожизненное консульство!
– Ты всегда на ее стороне, Бурьен, – сказал Бонапарт, и так ущипнул секретаря за ухо, что тот вскрикнул.
– Что же делать, генерал, я всегда на стороне того, кто прекрасен, добр и слаб.
Бонапарт в бешенстве схватил кипу бумаг, которые принес Бурьен, и начал судорожно комкать их. Выхватив наугад один листок, он прочитал:
– Тридцать восемь шляп... за месяц! Она что, надевает по две в день?.. Перья цапли на тысячу восемьсот франков! Украшения для шляп на восемьсот!
В ярости бросив счет, он схватил другой:
– Парфюмерный магазин мадемуазель Мартен – 3306 франков за румяна, только в июне на 1749 франков. Румяна по сто франков за баночку! Запомните это имя, Бурьен! Эту негодяйку нужно отправить в Сен-Лазар6 . Мадемуазель Мартен, слышите?
– Да, генерал.
– А!.. Вот и платья. От господина Леруа... Раньше у нас были швеи, а теперь портные для дам. Считается, что это более нравственно. Сто пятьдесят платьев за год, на четыреста тысяч франков! Но если так, это уже не шестьсот тысяч, тут на целый миллион, на миллион двести тысяч!
– О, генерал, – живо отозвался Бурьен, – по некоторым счетам был внесен задаток.
– Три платья на пять тысяч!
– Да, – сказал Бурьен, – но вот здесь шесть по пятьсот франков.
– Вы что, сударь, смеетесь? – спросил Бонапарт, нахмурившись.
– Нет, генерал, не смеюсь, и я хочу сказать, что такому человеку, как вы, не стоит сердиться из-за подобных пустяков.
– Вспомните Людовика XVI, он был королем и очень сердился, а у него было двадцать пять миллионов по цивильному листу!
– Генерал, вы в значительно большей степени король, чем Людовик XVI. Вы были королем и будете им. Кроме того, согласитесь, Людовик XVI был беден.
– Он был порядочным человеком.
– Хотел бы я знать, что сказал бы первый консул, если бы его назвали порядочным человеком?
– Если бы на эти пять тысяч она покупала прекрасные платья времен Людовика XVI с воланами, кринолинами, фижмами, на которые уходило по пятьдесят метров ткани, я бы это еще понял, но теперь в этих прямых платьях женщины выглядят, как зонтики в чехле.
– Приходится следовать моде, генерал.
– Вот это меня и бесит. Мы платим не за ткань. Если бы за ткань, то по крайней мере мануфактуры были бы обеспечены работой. Но нет, мы оплачиваем искусную кройку господина Леруа – на пятьсот франков ткани и на четыре с половиной тысячи покрой. Мода!.. Осталось найти шестьсот тысяч франков, чтобы расплатиться за моду.
– Разве у нас нет четырех миллионов?
– Четырех миллионов! Каких?..
– Тех, что Гамбург выплатил вам за попытку выслать двух ирландцев, которым вы спасли жизнь.
– Ах да, Нэппера Тэнди и Блэкуолла!
– Мне даже кажется, что Гамбург заплатил вам через господина Красную Шапочку не четыре, а четыре с половиной миллиона.
– Действительно, – ответил, смеясь, Бонапарт, придя в хорошее расположение духа при воспоминании о шутке, которую он сыграл с вольным городом Гамбургом, – не знаю, был ли я вправе так поступить, но я тогда только что вернулся из Египта. Это один из тех уроков, которые я нередко преподавал пашам.
Часы пробили девять. Распахнулись двери, и Рапп, дежуривший в тот день, объявил, что Кадудаль и два его адъютанта ожидают в приемной.
– Ну что же, – сказал Бонапарт Бурьену, – хорошо. Возьмите шестьсот тысяч франков, и я больше не хочу об этом слышать.
И Бонапарт отправился на встречу с бретонским генералом.
Едва за ним закрылась дверь, Бурьен позвонил. Прибежал Ландуар.
– Ступайте и сообщите госпоже Бонапарт, что у меня для нее хорошие новости, но поскольку я не могу покинуть кабинет, где нахожусь сейчас один, один, – слышите, Ландуар? – то прошу ее прийти ко мне.
Убедившись, что новости действительно хорошие, Ландуар бросился к лестнице. Все, начиная с Бонапарта, обожали Жозефину.

III
СОРАТНИКИ ИЕГУ


Наполеон уже не раз пытался привлечь этого грозного борца на сторону Республики и к себе на службу. Одно событие, случившееся с ним по возвращении из Египта, последствия которого мы еще увидим, оставило в его душе неизгладимое воспоминание.
17 вандемьера VIII года (9 октября 1799) Бонапарт, как известно, высадился во Фрежюсе, не пройдя карантин, хотя и возвращался из Александрии. Вместе со своим верным адъютантом Роланом де Монтревелем он тут же сел в почтовую карету и отправился в Париж7 .
В тот же день в четыре часа пополудни он прибыл в Авиньон, остановился в пятидесяти шагах от Ульских ворот перед гостиницей «Пале-Эгалите», которую все чаще называли «Пале-Рояль», как она именовалась с начала восемнадцатого века и продолжает зваться по сей день, и вышел из кареты, понуждаемый желанием, которое одолевает любого смертного между четырьмя и шестью часами вечера, – получить обед, хороший или плохой.
Хозяин гостиницы обратился к Бонапарту, хотя от своего спутника тот отличался лишь более решительными манерами и более отрывистой речью, и спросил его, подавать ли обед в отдельный кабинет или же они будут ужинать за общим столом.
Бонапарт на мгновение задумался, но поскольку известие о его возвращении еще не успело распространиться во Франции и все полагали, что он в Египте, а он сам и его спутник одеждой не отличались или почти не отличались от окружающих, то непреодолимое желание видеть своими глазами и слышать своими ушами, что происходит во Франции, взяло верх над опасением быть узнанным. В столовой как раз накрывали, следовательно, приступить к трапезе можно было без промедления. Бонапарт ответил, что будет ужинать за общим столом.
Затем он обратился к сопровождавшему их форейтору:
– Через час карета должна быть готова.
Хозяин гостиницы проводил вновь прибывших к столу. Первым в столовую вошел Бонапарт, за ним – Ролан.
Молодые люди – Бонапарту было тогда двадцать девять или тридцать лет, Ролану двадцать шесть – сели на одном конце стола, через три или четыре прибора от остальных.
Любой путешественник знает, какое впечатление производит новый гость за общим столом, – все взгляды обращаются к нему, и в ту же минуту он становится предметом всеобщего интереса.
За столом сидели завсегдатаи гостиницы, несколько путешественников, ехавших почтовой каретой из Марселя в Лион, и торговец вином из Бордо, вынужденный остановиться в Авиньоне в силу обстоятельств, о которых будет рассказано в дальнейшем.
То, что новые гости будто нарочно сели отдельно, лишь усилило любопытство собравшихся. Хотя оба молодых человека были одеты одинаково, на обоих сапоги с отворотами, короткие штаны, фраки с присборенной талией, походные сюртуки и широкополые шляпы, и хотя держались они друг с другом как равные, вошедший последним, казалось, относился к своему спутнику с особым почтением, которое не могло быть вызвано разницей в возрасте и, следовательно, объяснялось различием в общественном положении. Кроме того, он говорил своему спутнику «гражданин», а тот звал его просто по имени.
Однако вскоре произошло то, что обычно происходит в подобных случаях. Через минуту интерес к новым лицам угас, их оставили, и прерванная беседа возобновилась.
Речь шла о том, что всецело владело умами присутствующих, – о термидорианской реакции и воскресших надеждах роялистов. За столом свободно обсуждалась грядущая реставрация Бурбонов, которую теперь, когда Бонапарт заперт в Египте, ожидали не позже чем через шесть месяцев. Лион, один из тех городов, что сильнее всего пострадали во время Революции, разумеется, стал центром заговора: там находились и настоящее временное правительство, и комитет роялистов, и администрация, и генеральный штаб и армия.
Но для того чтобы содержать армию и вести постоянные военные действия в Вандее и Морбиане, требовались деньги, много денег. Кое-что давала Англия, но не очень щедрой рукой. Содержать своих врагов было под силу одной Республике. И вместо того, чтобы начать сложные переговоры, от которых Республика все равно отказалась бы, комитет роялистов организовал шайки, которые грабили казну, нападая на кареты, перевозившие государственные деньги. Мораль гражданской войны, весьма гибкая, рассматривала нападение на карету казначейства не как разбой, а как военную операцию.
Одна из этих шаек орудовала на дороге между Лионом и Марселем, и когда наши путешественники садились за стол, речь как раз зашла о нападении на карету, перевозившую шестьдесят тысяч франков, принадлежавших правительству. Это случилось накануне по дороге из Марселя в Авиньон, между Ламбеском и Пон-Роялем.
Воры, если можно так назвать благородных грабителей, совершенно не скрывали от кондуктора, получившего расписку на изъятую сумму, что отобранные деньги под более надежной охраной отправятся через всю Францию в Бретань и будут потрачены на содержание армии Кадудаля.
Все это представлялось новым, необычным, почти невероятным Бонапарту и Ролану, покинувшим Францию два года назад и не подозревавшим, как глубоко проникла безнравственность во все слои общества под отеческим крылом правительства Директории.
Все описанное случилось на той самой дороге, по которой они только что проехали, а рассказчик оказался одним из свидетелей этого происшествия. Это был виноторговец из Бордо. Бонапарт и его спутник выслушали рассказ молча, но пассажиров почтовой кареты, собиравшихся продолжать путь, заинтересовали подробности. Остальные слушатели из числа местных жителей были настолько осведомлены о случившемся, что, казалось, сами могут больше добавить к рассказу, чем узнать из него.
Виноторговец был в центре всеобщего внимания, и, нужно признать, он завладел им по праву, настолько любезно отвечал он на сыпавшиеся со всех сторон вопросы.
– Что же, гражданин, – спрашивал толстый господин, к которому жалась бледная и дрожащая от ужаса женщина, высокая, сухопарая и настолько худая, что, казалось, слышен стук ее костей, – вы говорите, что ограбление было совершено именно на той дороге, по которой мы только что ехали?
– Да, гражданин. Вы видели то место между Ламбеском и Пон-Роялем, где дорога поднимается между двух холмов, а вокруг много валунов?
– О да, друг мой, – сказала женщина, сжимая руку мужа, – я заметила его. Помнишь, я даже сказала: «Вот нехорошее место, его лучше миновать днем».
–Ах, сударыня, – сказал молодой человек, грассировавший даже сильнее, чем было модно в то время, и который, казалось, руководил беседой за обеденным столом, – вам должно быть известно, что Соратникам Иегу8 безразлично, день или ночь!
– Действительно, – подхватил торговец, – нас остановили среди бела дня, было десять часов утра.
– Сколько было нападавших? – спросил толстый господин.
– Четверо, гражданин.
– Они сидели в засаде?
– Нет, они прискакали верхом, вооруженные до зубов и в масках.
– Так у них принято, – сказал картавый молодой человек. – А потом они, наверно, сказали: «Не оказывайте нам сопротивления, и вам не будет причинено никакого вреда. Нам нужны только деньги правительства».
Слово в слово, гражданин.
– Да, – продолжал тот, кто казался так хорошо осведомленным. – Двое спешились, бросили поводья товарищам и потребовали у кондуктора отдать им деньги.
– Гражданин, – восхищенно сказал толстый господин, – вы рассказываете так, будто сами все видели!
– Возможно, этот господин был там, – сказал Ролан.
Молодой человек живо повернулся к офицеру.
– Я не знаю, гражданин, – сказал он, – не желали ли вы сказать мне грубость, мы поговорим об этом после обеда. Но как бы то ни было, не скрою, мои политические убеждения таковы, что я не считаю ваше подозрение обидным, если только вы действительно не собирались оскорбить меня. Но вчера утром, в десять часов, в то самое время, когда в четырех лье отсюда карета подверглась нападению, я завтракал здесь, между двух граждан, которые и сейчас оказывают мне честь, сидя по правую и левую руку от меня, и они могут это подтвердить.
– Сколько же вас было в карете? – на этот раз Ролан обратился к торговцу вином.
– Семеро мужчин и три женщины.
– Семеро мужчин, не считая кондуктора? – уточнил Ролан.
– Ну, разумеется, – ответил гражданин города Бордо.
– И вы ввосьмером позволили четырем разбойникам ограбить вас! Браво, сударь.
– Мы знали, с кем имеем дело, – ответил торговец, – поэтому у нас и мысли не было оказывать сопротивление.
– Позвольте, – воскликнул Ролан, – ведь вы имели дело с негодяями, грабителями, разбойниками с большой дороги!
– Вовсе нет, они назвали себя.
– Назвали себя?
– Они сказали: «Мы не разбойники, мы – Соратники Иегу. Сопротивление бесполезно, господа. Сударыни, не бойтесь».
– Действительно, – сказал молодой человек, – у них принято предупреждать, чтобы не вышло какого-нибудь недоразумения.
– Ах, вот как, – сказал Ролан, в то время как Бонапарт хранил молчание, – и что это за гражданин Иегу, у которого такие вежливые соратники? Он их капитан?
– Сударь, – сказал человек в одежде, напоминавшей сутану, скорее всего, местный обыватель и завсегдатай гостиничного трактира, – если бы вы более усердно читали Священное Писание, вы бы знали, что гражданин Иегу умер примерно две тысячи шестьсот лет назад и, следовательно, не может сейчас промышлять разбоем на большой дороге.
– Господин аббат, – ответил Ролан, – поскольку, несмотря на ваш язвительный тон, вы кажетесь мне весьма образованным человеком, позвольте жалкому невеже узнать подробнее об этом Иегу, умершем две тысячи шестьсот лет назад, но у которого, тем не менее, есть достойные соратники, носящие его имя.
– Сударь, – кисло отозвался человек в сутане, – Иегу был царем Израиля9 . Елисей помазал его на царство, чтобы он воздал по заслугам за преступления, совершенные домом Ахава и Иезавели, и казнил всех жрецов Ваала.
– Господин аббат, – смеясь, ответил молодой офицер, – благодарю за объяснение, не сомневаюсь, оно соответствует истине и свидетельствует о ваших познаниях, но, признаюсь, мне оно не очень помогло.
– Как, гражданин! – удивился тот. – Разве вы не понимаете, что Иегу – это Его Величество Людовик XVIII, хранимый Господом, помазанный на царство, чтобы карать за преступления Республики и казнить жрецов Ваала, то есть жирондистов, кордельеров, якобинцев, термидорианцев и всех, кто принимал участие в ужасных деяниях, которые последние семь лет называются революцией!
– В самом деле! – сказал Ролан. – Я начинаю понимать. А относятся ли к врагам, с которыми борются Соратники Иегу, отважные солдаты, отбросившие неприятеля от границ Франции, и прославленные генералы, командовавшие армиями в Тироле, Италии, на Самбре и Маасе?
– Несомненно, и в первую очередь!
В глазах Ролана промелькнули молнии, ноздри его затрепетали, губы сжались. Он привстал, но спутник потянул его за сюртук и заставил сесть обратно. Слово «негодяй», которое Ролан был уже готов бросить в лицо собеседнику, так и осталось непроизнесенным.
Затем тот, кто только что доказал свою власть над товарищем, спокойно заговорил:
– Гражданин, – сказал он, – простите двух путешественников, покинувших Францию два года назад, а теперь вернувшихся чуть ли не из Америки или Индии, словом, с края земли, и которые не представляют, что здесь творится, но были бы рады это узнать.
– Скажите, что именно вы хотели бы узнать? – спросил молодой человек, казалось, не заметивший вспышки Ролана.
– Я полагал, – продолжал Бонапарт, – что Бурбоны окончательно изгнаны, я полагал, что цель полиции – истребить разбойников и грабителей с большой дороги, наконец, я полагал, что генерал Гош давно навел порядок в Вандее.
– Откуда же вы? Откуда вы приехали? – воскликнул молодой человек, расхохотавшись.
– Я уже сказал вам, гражданин, с края света.
– Ну что же, сейчас вы все поймете. Бурбоны небогаты, а эмигранты, имущество которых продано, разорены. Без денег невозможно содержать две армии на западе и создать еще одну в горах Оверни. Ну так что же! Соратники Иегу, останавливающие кареты и опустошающие ящики сборщиков налогов, стали преемниками роялистских генералов. Теперь помощи следует ждать от Шаретта, Кадудаля и Тейсонне.
– Но, – робко вмешался торговец из Бордо, – если господа Соратники Иегу покушаются только на деньги правительства...
– На деньги правительства, и ни на какие другие! Не было случая, чтобы они ограбили частное лицо.
– Как же тогда вышло, что вчера, – продолжал торговец, – вместе с деньгами правительства они прихватили принадлежавший мне опечатанный мешочек10, в котором было двести луидоров?
– Дорогой мой, – отвечал молодой человек, – я уже говорил, что произошла ошибка, и рано или поздно вам вернут деньги. Это так же верно, как то, что меня зовут Альфред де Баржоль.
Торговец вздохнул и покачал головой, как человек, который, несмотря на все уверения, все еще сомневается.
Но в эту самую минуту, словно в знак того, что слова молодого человека, который открыл и свое имя, и положение в обществе, пробудили чувство порядочности в тех, за кого он поручился, у ворот гостиницы остановилась мчавшаяся галопом лошадь, в коридоре послышались шаги, дверь столовой распахнулась, и на пороге появился вооруженный до зубов человек в маске.
Все взгляды обратились к нему.
– Господа, – сказал он посреди глубокой тишины, вызванной неожиданным явлением, – есть ли среди вас путешественник по имени Жан Пико, который был в дилижансе, остановленном между Ламбеском и Пон-Роялем Соратниками Иегу?
– Да, – с удивлением ответил торговец.
– Это вы, сударь? – спросил человек в маске.
– Это я.
– У вас что-нибудь отобрали?
– Да, у меня отняли мешочек с двумястами луидоров, который я отдал на хранение кондуктору.
– И я должен сказать, – добавил г н Альфред де Баржоль, – что как раз сейчас он рассказывал об этом и считал свои деньги безвозвратно потерянными.
– Он ошибался, – сказал человек в маске, – мы воюем с правительством, а не с обычными гражданами. Мы – борцы, а не воры. Вот ваши двести луидоров, сударь, и если еще когда-нибудь произойдет подобная ошибка, протестуйте именем Моргана.
С этими словами человек в маске положил мешочек с золотом перед торговцем, учтиво поклонился сидящим за столом и вышел, оставив одних трепещущими от ужаса, других – ошеломленными подобной смелостью.
В эту минуту пришли сказать, что карета Бонапарта готова. Он встал, велел Ролану расплатиться и вышел. Когда Ролан собирался присоединиться к своему спутнику, путь ему внезапно преградил Альфред де Баржоль.
– Извините, сударь, – сказал он,– мне показалось, что вы что-то хотели сказать мне, но сдержались. Могу ли я узнать, почему?
– Ах, сударь, – ответил Ролан, – потому, что мой спутник дернул меня за сюртук, и я, не желая вызвать его неудовольствие, не стал называть вас мерзавцем, как собирался.
– В таком случае, сударь, если вы собирались оскорбить меня, я могу считать оскорбление нанесенным?
– Если это доставит вам удовольствие, сударь...
– Это доставит мне удовольствие, если я смогу потребовать удовлетворения.
– Сударь, – ответил Ролан, – как видите, мы с моим спутником очень торопимся, но я охотно задержусь на часок, если вы считаете, что этого будет достаточно, чтобы уладить наше дело.
– Часа хватит, сударь.
Ролан поклонился и поспешил к почтовой карете.
– Ну что, – спросил Бонапарт, – ты дерешься?
– Я не мог поступить иначе, генерал, – ответил Ролан, – но противник, кажется, слабый, это займет не больше часа. Я возьму лошадь и наверняка догоню вас еще до Лиона.
Бонапарт пожал плечами.
– Сорвиголова, – сказал он и добавил, пожав ему руку: – Постарайся, чтобы тебя не убили, ты нужен мне в Париже.
– О, не беспокойтесь, генерал. Между Валенсом и Вьенной я дам о себе знать.
Бонапарт уехал.
За лье до Валенса он услышал топот лошади, мчавшейся галопом, и велел остановить карету.
– А, это ты, Ролан, – сказал он, – похоже, все прошло удачно?
– Великолепно, – сказал Ролан, расплачиваясь за лошадь.
– Вы дрались?
– Да, мой генерал.
– На чем?
– На пистолетах.
– И?..
– Я убил его, мой генерал.
Ролан уселся рядом с Бонапартом, и карета помчалась дальше.

IV
СЫН МЕЛЬНИКА ИЗ ЛЯ ГЕРШ


Ролан был нужен Бонапарту в Париже, чтобы поддержать его 18 брюмера. После 18 брюмера Бонапарту вспомнилось то, что он увидел и услышал за столом в авиньонской гостинице. Он решил беспощадно преследовать Соратников Иегу. При первой возможности он пустил по их следу Ролана, наделив его самыми широкими полномочиями. Позже мы расскажем, как возможность эта представилась благодаря женщине, осуществлявшей собственный план возмездия, и как после отчаянной борьбы четверо предводителей Соратников Иегу попали в руки Бонапарта, и как они умерли, до конца оставшись достойными своей славы.
Ролан вернулся в Париж победителем. Теперь речь шла не о том, чтобы захватить Кадудаля, – уже стало ясно, что это невозможно, – теперь нужно было привлечь его на сторону Республики.
Это дело Бонапарт снова поручил Ролану.
Ролан отправился в путь. Из Нанта он поехал в Ларош-Бернар, оттуда, расспросив, куда ехать дальше, повернул к деревне Музийак11 .
Действительно, Кадудаль был там.
Опередим же Ролана, войдем в деревню и приблизимся к четвертому дому по правой стороне, приникнем к щели в ставне и заглянем внутрь.
Перед нами – человек в одежде зажиточного морбианского крестьянина. Единственное отличие – золотой галун, шириной в палец, которым обшита его куртка, петлицы и поля шляпы. На нем фрак серого сукна с зеленым воротом, довершают наряд широкие бретонские штаны и кожаные гетры выше колена.
На стуле брошена сабля, на столе на расстоянии вытянутой руки – пара пистолетов. На стволах двух или трех карабинов, прислоненных к камину, – отблески яркого пламени.
Человек сидит у стола, на котором лежат пистолеты. Лампа освещает его лицо и бумаги, которые он читает с огромным вниманием. Ему около тридцати лет; открытое веселое лицо, обрамленное вьющимися светлыми волосами, оживляют большие голубые глаза. Улыбка его открывает два ряда белоснежных зубов, которых никогда не касались инструменты дантиста. У него, как и у его земляка дю Гесклена, большая круглая голова, поэтому он известен не только как Жорж Кадудаль, но и как генерал Круглая Голова.
Жорж был сыном фермера из Керлеано. Он едва успел получить прекрасное образование в колледже Ванна, когда в Вандее раздались первые призывы к роялистскому восстанию. Кадудаль услышал их, собрал товарищей по охоте и развлечениям, возглавил их, пересек Луару и предложил свои услуги Стоффле.
Однако у бывшего лесничего г на де Молеврье были свои соображения, он не любил аристократию, а буржуазию и того меньше. Прежде чем принять услуги Кадудаля, он хотел увидеть его в деле. Кадудаль только этого и добивался.
На следующий день разразилось сражение. Увидев, как Кадудаль бесстрашно атакует Синих, не обращая никакого внимания на штыки и стрельбу, Стоффле не удержался и сказал стоявшему рядом г ну де Боншану:
– Если эту круглую голову не снесет ядром, ее ждет большое будущее.
С тех пор прозвище «Круглая Голова» так и осталось за Кадудалем. Жорж сражался в Вандее до поражения при Савенэ12 , когда половина вандейской армии осталась на поле боя, а другая половина рассеялась как дым. Три года он проявлял чудеса силы, ловкости и отваги и, вновь перейдя Луару, вернулся в Морбиан.
Оказавшись на родной земле, Кадудаль стал воевать уже сам по себе. Генерал, которого боготворили солдаты, повиновавшиеся по первому его знаку, оправдал пророчество Стоффле. Он превзошел Ларош-Жаклена, д´Эльбе, Бонашана, Лескюра, Шаретта, самого Стоффле, он был так же знаменит, как они, и гораздо более могуществен, потому что теперь едва ли не в одиночку боролся с правительством Бонапарта, который уже два месяца был консулом и готовился выступить к Маренго.
Три дня назад Кадудаль узнал, что генерал Брюн, выигравший сражения при Алкмаре и Кастрикуме, спаситель Голландии, командующий западной армией республиканцев, прибыл в Нант с целью любой ценой уничтожить Кадудаля и шуанов.
Ну что же! Он во что бы то ни стало должен доказать командующему, что не боится его, а устрашение – не то оружие, с которым можно идти против него. В эту минуту он обдумывал какую-нибудь громкую операцию, которая поразила бы республиканцев, но вскоре поднял голову, услышав стук копыт. Это был кто-то из своих, раз ему удалось беспрепятственно миновать посты шуанов, расставленные вдоль всей дороги на Ларош-Бернар, и столь же беспрепятственно добраться до Музийака.
Всадник остановился перед домом, прошел по дорожке и оказался перед Жоржем.
– А, это ты, Бранш-д´Ор*, – сказал Кадудаль. – Откуда ты?
– Из Нанта, генерал.
– Какие новости?
– Адъютант генерала Бонапарта сопровождает генерала Брюна, у него особое поручение к вам.
– Ко мне?
– Да.
– Ты знаешь, как его зовут?
– Ролан де Монтревель.
– Ты его видел?
– Так же, как вас.
– Что это за птица?
– Красивый молодой человек двадцати шести или двадцати семи лет.
– Когда он будет здесь?
– Примерно через час или два.
– Ты сообщил о нем часовым?
– Да, дорога будет свободна.
– Где сейчас авангард республиканцев?
– В Ларош-Бернаре.
– Сколько их?
– Около тысячи.
В это время снова послышался стук копыт.
– О, – сказал Бранш-д´Ор, – неужели это он? Не может быть!
– Это не он, всадник приближается со стороны Ванна.
Второй всадник остановился у дверей и вошел. Кадудаль узнал его, хотя тот был с головы до ног закутан в плащ.
– Это ты, Кер-де-Руа*? – спросил он.
– Да, мой генерал.
– Откуда ты?
– Из Ванна, куда вы послали меня следить за Синими.
– Отлично, и чем же они заняты?
– Они умирают с голоду, и генерал Харти собирается сегодня ночью совершить налет на склады Гран-Шана, чтобы пополнить припасы. Генерал будет командовать лично и, чтобы это легче было делать, выступит с колонной всего из ста человек.
– Кер-де-Руа, ты устал?
– Никак нет, генерал.
– А твоя лошадь?
– Она скакала довольно быстро, но не сдохнет, если пройдет еще три-четыре лье. Два часа отдыха и...
– Два часа отдыха, двойная порция овса, и пусть она пройдет шесть!
– Она пройдет их, генерал!
– Ты отправишься в путь и от моего имени прикажешь на рассвете очистить деревню Гран-Шан.
Кадудаль замолчал, прислушиваясь.
– Ага, – сказал он, – на этот раз, похоже, это он. Я слышу стук копыт со стороны Ларош-Бернара.
– Это он, – сказал Бранш-д´Ор.
– Кто это? – спросил Кер-де-Руа.
– Тот, кого ждет генерал.
– Ну, друзья мои, оставьте меня одного, – сказал Кадудаль. – Кер-де-Руа, ты должен как можно раньше попасть в Гран-Шан, а ты, Бранш-д´Ор, собери тридцать человек, и будьте готовы немедленно отправиться гонцами во все концы страны. И позаботься об ужине для двоих, пусть подадут лучшее, что найдется.
– Вы уезжаете, генерал?
– Нет, я выйду встретить того, кто приехал. Быстро выходи и постарайся, чтобы тебя не заметили!
Кадудаль показался на пороге в ту минуту, когда всадник, осадив лошадь, оглядывался по сторонам.
– Он здесь, сударь, – сказал ему Жорж.
– Кто именно? – спросил всадник.
– Тот, кого вы ищете.
– Почему вы думаете, что я кого-то ищу?
– Об этом нетрудно догадаться.
– И кого же я ищу?
– Жоржа Кадудаля, об этом тоже легко догадаться.
– Хм, – произнес молодой человек.
Он спрыгнул с лошади и хотел привязать ее к ставню.
– Бросьте поводья, – сказал Кадудаль, – и не беспокойтесь о вашей лошади. Когда она вам понадобится, вы легко найдете ее. В Бретани ничего не пропадает. Вы на земле, где царит порядок, – и, указав на дверь, продолжал: – Окажите мне честь, господин Ролан де Монтревель, войдите в этот скромный дом. Сегодня я могу принять вас только в этом дворце.
Как ни прекрасно владел собой Ролан, он все же не смог скрыть удивления, и при свете огня, который разожгла чья-то заботливая рука, яснее, чем при свете лампы, было видно, что Ролан тщетно пытается понять, как тот, кого он искал, смог заранее узнать о его приезде. Однако Ролан счел неуместным обнаружить свое любопытство, сел на стул, предложенный Кадудалем, и вытянул ноги к огню.
– Так это и есть ваша штаб-квартира? – спросил он.
– Да, полковник.
Ролан оглядел комнату.
– У вас довольно странная охрана.
– Вы говорите так потому, что по пути сюда не встретили ни души?
– Признаюсь, на глаза мне не попалось даже кошки.
– Но это не значит, что дорога не охраняется, – рассмеялся Кадудаль.
– Бог мой, может быть, ее сторожат совы, которые всю дорогу перелетали за мной с ветки на ветку? В таком случае беру свои слова назад.
– Именно так, – ответил Кадудаль. – Совы – мои часовые. У них прекрасное зрение, ведь в отличие от людей они видят ночью.
– Пусть так, но если бы я заранее не разузнал дорогу в Ларош-Бернаре, мне бы не у кого было спросить, куда ехать дальше.
– Где бы вы ни остановились по пути, вам стоило громко спросить: «Где найти Жоржа Кадудаля», и вы бы услышали голос: «В деревне Музийак, четвертый дом по правой стороне». Вы никого не видели, полковник, так что же! Сейчас полторы тысячи человек знают, что господин Ролан де Монтревель, адъютант первого консула, беседует с мельником из Керлеано.
– Но если эти полторы тысячи человек знают, что я адъютант первого консула, как же они пропустили меня?
– Потому что они получили приказ не только пропустить вас, но и оказывать любую помощь, которая только понадобится.
– Так вы знали, что я должен приехать?
– Я знал не только то, что вы должны приехать, но и зачем.
– В таком случае не имеет смысла рассказывать вам об этом.
– Пожалуй, да, но, возможно, мне будет приятно услышать то, что вы скажете.
– Первый консул желает заключить мир, – полный мир, а не перемирие. Он уже подписал мирный договор с аббатом Бернье, Отишаном, Шатийоном и Сюзанне. Его огорчает, что только вы, кого он считает храбрым и достойным противником, упорствуете и не прекращаете сопротивления. Итак, он послал меня прямо к вам. На каких условиях вы согласны заключить мир?
– О, мои условия очень просты, – смеясь, сказал Кадудаль. – Первый консул должен уступить трон Его Величеству Людовику XVIII, он должен стать его коннетаблем, генерал-лейтенантом, командующим его армией и флотом, и в тот же миг перемирие превратится в настоящий мир, и я первый стану верным солдатом консула.
Ролан пожал плечами.
– Вы прекрасно понимаете, что это невозможно, – ответил он, – и первый консул ответит решительным отказом на это предложение.
– Ну что ж, поэтому я и намерен вновь открыть военные действия.
– И когда же?
– Сегодня ночью. Вам повезло, вы сможете присутствовать при этом.
– Известно ли вам, что генералы Отишан, Шатийон, Сюзанне и аббат Бернье сложили оружие?
– Они вандейцы, и от имени вандейцев вольны делать, что им угодно. Я – бретонец и шуан, и от имени бретонцев и шуанов могу поступать, как мне заблагорассудится.
– Послушайте, генерал, но таким образом вы втягиваете этот несчастный край в истребительную войну!
– Я призываю христиан и роялистов принять мученическую смерть.
– Генерал Брюн в Нанте, у него восемь тысяч французских пленных, которых нам передали англичане.
– Очень жаль, полковник, но пусть они не ждут, что с нами будет так же. Синие научили нас не брать пленных. Что до численности противника, то это мелочи, на которые мы привыкли не обращать внимания.
– Знаете ли вы, что если генерал Брюн и восемь тысяч его пленных, к которым присоединятся двадцать тысяч солдат, перешедших под его командование от генерала Гедувиля, не смогут вас победить, то первый консул полон решимости лично выступить против вас со стотысячным войском?
– Мы будем признательны за оказанную нам честь, – отвечал Кадудаль, – и постараемся доказать, что достойны сражаться с ним.
– Он сожжет ваши города.
– Мы укроемся в деревнях.
– Он сожжет деревни.
– Мы уйдем в леса.
– Подумайте еще, генерал!
– Окажите мне любезность, проведите со мной сутки, и вы увидите, что я уже все обдумал.
– И если я соглашусь?..
– Вы доставите мне большое удовольствие, полковник. Только не просите у меня больше, чем я могу дать: сон в деревенском доме, лошадь, чтобы сопровождать меня, пропуск, чтобы уехать отсюда.
– Я согласен.
– Дайте слово не оспаривать приказов, которые я буду отдавать, и не пытаться расстроить сюрприз, который я готовлю.
– Генерал, мне так интересно увидеть вас в деле, что я даю вам слово!
– И не вмешиваться в то, чему вы станете свидетелем?.. – продолжал Кадудаль.
– Что бы ни случилось, я ограничусь ролью зрителя. Я хочу сказать первому консулу: «Я видел».
Кадудаль улыбнулся:
– Ну что же, и вы увидите! – сказал он.
Дверь отворилась, двое крестьян внесли накрытый стол, на котором дымился капустный суп с куском сала и стояли два стакана и огромный кувшин, доверху полный пенящегося сидра. Стол был накрыт на двоих, что было явным приглашением разделить трапезу.
– Видите, господин де Монтревель, – сказал Кадудаль, – мои ребята надеются, что вы окажете мне честь отобедать со мной.
– И они совершенно правы, – ответил Ролан, – я умираю с голоду, и если бы вы не пригласили меня, я бы попытался силой получить свою долю.
Молодой полковник с удовольствием уселся напротив генерала шуанов.
– Прошу меня извинить за обед, который я вам предлагаю, – сказал Кадудаль,– мне, в отличие от ваших генералов, не возмещают убытков, понесенных на войне, поэтому у меня некоторые перебои со снабжением с тех пор, как вы отправили на эшафот моих банкиров. Я бы мог предъявить вам претензии по этому поводу, но я знаю, что вы не прибегали ни ко лжи, ни к хитрости, и все было по-солдатски честно. Стало быть, мне не в чем вас упрекнуть. И к тому же я должен поблагодарить вас за ту сумму, которую вы мне передали.
– Среди условий мадемуазель де Фаргас, предавшей в наши руки убийц брата, было и такое: деньги, которые она потребовала от вашего имени, должны были быть переданы вам. Первый консул только сдержал данное слово.
Кадудаль поклонился. Ему, как человеку безупречной честности, это казалось вполне естественным.
– Что ты нам еще подашь, Бриз-Блё*? – обратился он к одному из бретонцев, ставивших стол.
– Фрикасе из цыпленка, генерал.
– Вот полное меню нашего обеда, господин де Монтревель.
– Это настоящий пир, но меня смущает одно обстоятельство...
– Что же?
– Когда настанет время поднять бокалы...
– А, вы не любите сидр! – сказал Кадудаль. – Черт побери! Я в затруднении. Признаюсь, сидр и вода – это все, что есть в моих погребах.
– Дело не в этом. За чье здоровье мы будем пить?
– Так вот что вас беспокоит, господин Монтревель, – с необыкновенным достоинством отвечал Кадудаль. – Мы поднимем стаканы за здоровье нашей общей матери – Франции! Мы служим ей по-разному, но, я полагаю, с равной любовью. За Францию, сударь! – сказал он, наполняя свой стакан.
– За Францию, генерал! – ответил Ролан, чокаясь с Жоржем.
И, весело усевшись за стол, оба с чистой совестью набросились на капустный суп с аппетитом, свойственным молодым людям, самому старшему из которых не было и тридцати лет.
Впервые на русском языке!
Неизвестный роман Александра Дюма!
Автор "Трех мушкетеров" считал его одним из своих лучших творений! На русском языке печатается впервые!
"Шевалье де Сент-Эрмин" - столь же великолепный образец приключенческой литературы, как "Три мушкетера" и "Граф Монте-Кристо".
В романе есть все, что мы так любим в книгах великого француза: умело закрученная любовная интрига, ловкие, отважные герои, прекрасные женщины, неожиданные повороты событий, вероломные злодеи, роскошь и великолепие Франции.
Перевод с французского М.Рожновой и др.