Когда ему было 10−12 лет, он уже создавал книги. Сам придумывал тексты, рисовал иллюстрации, оформлял будущую книжку и даже «издавал» — сшивал странички. Шла война. С родителями и маленькой сестренкой он пережил блокаду Ленинграда. В январе 42-го случайно проглотил осколки стекла, врачи сказали — не выживет. Но он справился и дожил почти до 70. Сегодня, 6 августа, художнику детской книги Борису Калаушину (1929−1999) исполнилось бы 90 лет. Он никогда не скупился на яркие краски и оригинальные решения: чем веселее, тем лучше.

 

В интервью для издательства «Мелик-Пашаев» о Борисе Калаушине рассказывает племянник художника Николай Фиртич. Беседовала Елена Деревянкина.

 

Первые книжки

Елена Деревянкина В юности Борис Калаушин делал рукописные книжки, где сам был и автором, и иллюстратором, и издателем, и переплетчиком. Что это были за книжки?

Николай Фиртич Большая часть этих рукотворных книжечек, как он сам ласково называл их, была создана между 1939-м и 1945-м годами, то есть, в основном, в годы войны. Ему тогда было 10−12 лет. Он изобретал авторов, снабжал их целыми собраниями сочинений, и основывал собственные журналы, посвященные различным темам. Это были рассказы о любимом Петербурге и о детстве отца, фельетоны на злобу дня и карикатуры, детективные рассказы, сказки для детей, романы, стихи, пародии, арабески и многое другое.

ЕД Где он брал бумагу и другие материалы на книжечки во время войны?

НФ Он использовал обрывки бумаги, остатки тетрадей. Во время суровой зимы все сжигалось, но родители сберегали для него какие-то клочки, которые он потом пускал в работу. Кстати, почти все книжечки сохранились.

 

ЕД А помощники у него были?

НФ Нет, все делал в одиночку, вообще был очень самостоятельным. С раннего детства проявлял склонность к изобразительному искусству, родители его поддерживали даже в самое тяжелое время. Его отец — мой дед — был пушкинистом, литературоведом. А мама — моя бабушка — была человеком искусства, окончила музыкальный техникум, мечтала стать пианисткой, изучала языки, после войны получила высшее образование в институте иностранных языков, преподавала.

 

Фрагмент из блокадных дневников Бориса Калаушина

Мы сидели во тьме у «буржуйки», отец рвал журналы, растапливая, мама укачивала хныкавшую Юлю — сестренка плакала: «Хлеба… Хочу хлеба!». Папа ставил котелок на «буржуйку», что-то не ладилось. Пока разрывал очередной журнал, зачем-то попросил: «Достань полотенце!». Я полез в шкаф, на полку, потянул полотенце, и вдруг — из шкафа вылетел пузырек, упал на пол, разбился… Это был флакон витамина «С», наш «НЗ», на «последний случай».

— Что ты наделал! — закричал отец, и я получил затрещину. — Что ты наделал! — он был в отчаянии. Я заплакал, опустился на пол и стал слизывать с пола сладкий сироп вместе с осколками стекла. Отец засуетился, схватил блюдце, пытался ложкой зацепить что-то с пола. Я плакал, продолжал слизывать. Мама плакала в голос: «Что теперь будет с нами, что же теперь…» В этот момент начался артобстрел. Грохнуло под самым нашим окном — у нашего венецианского окна на первом этаже… слетела самодельная ставня, посыпались стекла… Поток снарядов продолжался: оцепенев на какую-то долю секунды, мы смотрели, как у окна, на бульваре, в пяти, десяти шагах вздымаются разрывы снарядов…

К счастью, в тот день вовремя появился сосед, который помог семье Калаушиных. Слизанное стекло вскоре аукнулось Борису — его пронзила резкая боль. Врачи в больнице сказали, что мальчик не выживет — слишком ослабленный, голодный. Но у того же соседа нашелся мешочек овсянки, который спас жизнь Борису Калаушину. Вопреки всем прогнозам мальчик выжил. Но язва желудка напоминала ему об этом случае долгие годы…

 

Путь в художники

ЕД Были ли у Бориса Матвеевича в детстве и юности друзья-художники?

НФ В раннем детстве это были скорее друзья его отца Матвея Матвеевича: Николай Радлов, Леонид Хижинский, Владимир Конашевич, Борис Шапошников. Поскольку мой дедушка занимался пушкинизмом, то в нашем доме всегда было много людей искусства. Радлов и Хижинский брали маленького Борю на этюды в Пушкинском заповеднике «Михайловское», где семья часто проводила лето до войны. Кроме того, творчество и жизнь Бориса Матвеевича неразрывно связаны с Ленинградом/Петербургом, в котором он родился и учился: сначала в СХШ при академии художеств, затем на графическом факультете академии. Там же он вступил в Союз художников СССР.

 

ЕД Борис Калаушин был таким разносторонним человеком, почему он отдал предпочтение именно детской иллюстрации?

НФ Здесь было гораздо больше свободы художественного выражения. Его не интересовала идеология, ему был чужд карьеризм. Он нашел для себя нишу, далекую от всего этого. Любил иллюстрировать малышовые книги, сказки. При этом живописью он занимался всю жизнь, впервые выставив свои картины только в конце 80-х, во время перестройки. Тогда же он возглавил комиссию охраны памятников истории и искусства при Союзе художников Ленинграда.

ЕД А в роли автора детской книги он себя пробовал, не считая опытов юности?

НФ Да, они с моей мамой, Юлией Матвеевной, окончившей консерваторию, создали две книги: «Котенька-коток» и «Коза-дереза», основанные на народных песенках-потешках, под названием «Бабушкины песенки». В них иллюстрации сочетались со стихами и музыкой. Получились такие визуально-музыкальные сборники. Они, кстати, стали последними произведениями дяди в детской графике. Позднее, в начале 90х, когда они с мамой создали Общество музыки и искусств «Аполлон», которым мама руководит до сих пор, он почти полностью ушел в работу над монографиями (научные книги, посвященные исследованию одной темы — прим. ред.) о русском авангарде, которым увлекался всю жизнь.

 

Вспоминает Юлия Матвеевна Фиртич, младшая сестра Бориса Калаушина

В детстве я с интересом наблюдала его творческую жизнь. Мне неоднократно приходилось позировать ему для портретов в период его обучения и в художественной школе, и в академии художеств. У меня с раннего возраста было подсознательное ощущение, что мой брат — гений, и я должна ходить за ним следом, смотреть и слушать, растопырив глаза и уши (улыбается). Помню, как он катал меня на самокате по Невскому проспекту. Очень любил Петербург, исторический центр, знал все дворы и закоулки, всех архитекторов… Он собирал знания повсюду, был будто пропитан ими. Мы всю жизнь прожили вместе, и в зрелые годы я с увлечением помогала ему в создании альманахов по искусству и в организации конференций по авангарду, а он поддерживал меня в проведении международных музыкальных фестивалей.

 

Яркие краски и книжки с чудинкой

Елена Деревянкина Как Борис Матвеевич выбирал книги для иллюстрирования?

Николай Фиртич Любил книги для маленьких: шутки, прибаутки, стишки. Его всегда привлекала литература с оттенком нонсенса: забавные вещи, загадки, которые склонялись в сторону абсурда. Они стимулировали его воображение. Яркий пример: работа с Иваном Демьяновым, который написал «Ребятишкину книжку». Дядя очень любил переводную английскую поэзию. Одна из ранних и очень важных для него работ — книжка Беатрис Поттер «Ухти-тухти». Борис Матвеевич всегда чувствовал себя соавтором, создавал визуальный текст в синтезе с текстом литературным.

 

ЕД И «Ухти-тухти», и «Ребятишкина книжка» сейчас выходят в издательстве «Мелик-Пашаев». А вы знаете, как проходила работа над ними?

НФ «Ухти-тухти» я не застал, но хорошо помню, как он работал над «Ребятишкиной книжкой». Он рисовал дома за письменным столом. Всегда старался покупать самые лучшие краски, которые тогда были доступны. Например, советская гуашь была блеклая. Поэтому он ждал, когда привезут гуашь яркую, брал краски, которые хорошо держали цвет, не бледнели. Когда такие появлялись, он покупал про запас, чтобы хватило надолго. У него потом частенько были проблемы с типографией: не все в то время справлялись с такими яркими цветами.

ЕД Каким вы запомнили Бориса Матвеевича?

НФ Мы были очень близки, он практически меня вырастил, научив понимать и чувствовать современное искусство. В повседневной жизни он был легким человеком, замечательным рассказчиком с прекрасным чувством юмора. У нас в семье вообще всегда много смеялись. Мы частенько по вечерам собирались за столом, пили чай, беседовали на всевозможные темы, шутили и развлекали друг друга. С раннего детства меня поражала и вдохновляла его обширная эрудиция, которая не ограничивалась только интересом к искусству. Он был всесторонне развит, читал на нескольких языках, интересовался всем, что происходит в мире. Хотя он везде был отличником — сначала в обычной школе, потом в художественной, затем в академии — он никогда не кичился и не навязывал людям своей точки зрения, умел найти индивидуальный подход к каждому. По своей натуре он был неформалом, никогда не был членом советских идеологических объединений, таких как комсомол или компартия, но с большим энтузиазмом участвовал в жизни Союза художников, который, несмотря на партийный контроль, считал демократической организацией.